О Шостаковиче. Открытие

ШостаковичЧерез черные тарелки старых репродукторов входила в нашу жизнь эта магическая музыка. Вместе с горестными военными сводками Совинформбюро. Вместе с мрачно-торжественным гимном «Вставай, страна огромная», с которого начинался каждый день того памятного 1941-го, а затем и 1942-го, когда враг дошел до Волги и Северного Кавказа.

 

Репродукторы гремели в захламленных коридорах многолюдных коммуналок, где мы были чужими. Нас называли «беженцы» или «эвакуированные из Москвы», хотя мы приехали на Кавказ не из Москвы, а из Харькова (да не все ли равно?), и где-то там, в солнечном детстве, остался и бабушкин дом с абрикосовым садом, и концертный «Вескеr» с бронзовыми подсвечниками, и голубой патефон с полным комплектом оперы «Евгений Онегин».

 Нам, школьницам-пятиклассницам, еще снились жюльверновские сюжеты: ослепительные в утренних лучах паруса яхты «Дункан» (из фильма «Дети капитана Гранта») и мальчик в матроске, взбирающийся к вершине мачты в стремительном ритме песенки о веселом ветре. Мы еще не сознавали, что жизнь уже сломлена, и ей еще долго катиться под напором войны на восток, что корабль наш навсегда покинул берега той эпохи «благоденствия», певцом которой был наш лучезарный композитор И. Дунаевский. Мы продолжали свои уроки музыки и выступали на школьных вечерах.

 

Но музыкальный быт все-таки изменился. К школьным концертам прибавились еще и концерты для раненых в госпиталях. А к исполнению на рояле Шопена и Рахманинова прибавилось самодеятельное пение патриотических и лирических песен. Мы сами подбирали к ним аккомпанемент. Новых песен военных дней еще не знали и пели старые, из кинофильмов, снятых в последние мирные дни, ну, например, «Я на подвиг тебя провожала» (из фильма «Остров сокровищ») или «Хорошо на московских просторах» (из «Свинарки и пастуха»).

 

И вот однажды на таком импровизированном концерте в госпитале кто-то из школьных лидеров объявил:

— «Песня о встречном». Музыка Шостаковича.

 

И понеслась легкокрылая, из той светлой далекой жизни...

 

Что мы знали тогда о Шостаковиче? Да почти ничего. Многие вообще впервые слышали это имя — ШОСТАКОВИЧ. Иные что-то знали и объясняли: эдакий, мол, мрачный, симфонист, пишущий музыку запутанную и изломанную, как его собственная фамилия. Словом, большой новатор, которого простому смертному и не понять. А вот, поди ж ты, сочинил такую простенькую, зажигательную песенку для фильма на слова поэта Бориса Корнилова:

 

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

 

Мы знали эту песню уже много лет. Но и понятия не имели, что ее сочинил какой-то Шостакович. Мы пели ее просто из восторженного чувства согласия с ней, как гимн радости и предвкушения счастливой дороги. Эта мелодия, как потом оказалось, стала эмблемой наивного энтузиазма целой нации. Ее пели так часто, что, как признавался даже сам Шостакович, «в конце концов эта мелодия потеряла автора — и это тот случай, которым автор может гордиться».

 

И вот когда мы грянули «Встречного» в госпитале, а наш школьный лидер начал азартно дирижировать, тут-то и возникла картина, точно иллюстрирующая понятие «всенародная массовая песня». Мы почувствовали, как наш детский хор стал наливаться сильными мужскими голосами, и увидели море оживших бинтов и костылей, двинувшихся навстречу музыке и стихам о «встречном солнце», которое, как пел наш сводный стихийный хор, «горячее и бравое бодрит меня», ощутили ни с чем не сравнимое чувство общности судьбы людей и огромной страны, вступающих в свой новый день.

 

А за окном стояла буйная весна 1942 года. И казалось невероятным, что среди этой весенней красоты гремит война и катится с воем и скрежетом к нам сюда, к Северному Кавказу и Волге. И никому в голову не приходит, что скоро, совсем скоро падут северокавказские города и вслед за словами «блокада Ленинграда» станут привычными слова «Сталинградский фронт». Мы были детьми первой весны лютой войны, о которой мы знали из радиосводок и газет, из писем отцов-фронтовиков, И вот из этих своих встреч с ранеными пришельцами с войны. А еще — из музыки. Из странной, приковывающей к себе внимание музыки, которая входила в нашу жизнь через старые репродукторы.

 

— Слушайте! Опять симфония Шостаковича! — восклицали взрослые, и мы все, затихая, обращались в слух.

 

Это был голос «оттуда», из пекла войны, из центра схватки и кровопролития, страдания и противостояния. Голос неистового музыканта блокадного Ленинграда, говорившего Гитлеру гневное «нет!». Это был он, наш легкокрылый автор «Песни о встречном», в новом обличье «мрачного» и «колючего» симфониста. Но и тогда уже, как и теперь, нам была понятна каждая нота его оркестровой речи.

 

— Слушайте, слушайте! Седьмая симфония Шостаковича! Сейчас, вот послушайте, сейчас начнет звучать вдали и приближаться страшный фашистский марш...

 

Кто же не знает теперь этой удивительной музыки?

 

Вот на «хвосте» высокого скрипичного звука рождается загадочный ритм нашествия — этот дьявольский завод механической «игрушки» войны, запрограммированной на долгую сокрушительную работу. Вот тихая флейточка с маниакальной аккуратностью наигрывает тему карикатурного маршика: вопрос — ответ, вопрос — ответ. А потом две флейты в раскосяк с контрабасом назойливо повторяют, словно дразнясь и гримасничая, ту же мелодию: скачок вверх, скачок вниз, вопрос — ответ, вариация за вариацией. Вот рожок и фагот, потом трубы и тромбоны, наконец весь струнный ансамбль оркестра включается в эту «игру», с каждой минутой становящуюся все страшнее и зловещее. И вот он уже весь перед нами: образ гигантского механического чудовища с железной мордой, шествующего в грохоте барабанов и литавр по растоптанной земле. Ничего подобного по напряженности, фатальной неотвратимости в музыке мы ранее и представить себе не могли. Шествие зла!

 

Вот взвизгивают от боли скрипки и ксилофоны и повисают над упорным топотом полчищ низких струнных; оркестр накаляется, расслаивается, разбухает и нависает над грохотом «медного» моря, как скала. Кажется, вот-вот все живое будет растоптано и повержено в прах. Но нет! Что-то ломается в ритме нашествия. В смертельной хватке сшиблись люди и железные нелюди. Апогей напряженности, разгул хаотической стихии. Десятки оркестровых голосов разбрелись в устрашающем реве фортиссимо: «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...»

 

Мы вслушивались, как загипнотизированные, в звуки страшной битвы с фашизмом. И вдруг улавливали в музыке нечто совершенно необъяснимое: злая сила и страдание, ею порожденное, в мгновение ока преображались в неистовое в своем героическом порыве сопротивление. Мгновение это в симфонии Шостаковича, кажется, почти невозможно засечь слухом, осознать умом. Только вдруг, вот так, без подготовки, музыкальное отрицание мгновенно становится утверждением, а грозное небо войны озаряется лучами яркого солнца. Это таинство мастерства Шостаковича тонко подметил еще на репетиции симфонии писатель Евгений Петров (тот, который «Ильф и Петров»), выступивший со статьей «Торжество русской музыки» в одной из газет в апреле 1942 года. «Происходит музыкальное чудо, которому я не знаю равного в мировой симфонической литературе, — читали мы слова Петрова. — Несколько нот в партитуре — и на всем скаку (если можно так выразиться), на пределе напряжения оркестра, простая и замысловатая, шутовская и страшная тема войны заменяется всесокрушающей музыкой сопротивления. Композитор крепко держит ваше сердце. Но теперь вы уже не испытываете беспокойства. Теперь вы потрясены грандиозностью битвы...» И далее еще об одной виртуозной метаморфозе в музыке первой части симфонии: «...опять несколько нот в партитуре с чудесной стремительностью переводят музыку столкновения в музыку горя, громадного, мужественного народного горя. Это памятник погибшим в бою за Родину — траурный марш».

 

Ах, это долгое пение фагота над пепелищем великой битвы!.. И снова отголоски фашистского марша, снова траурные ритмы. Затем вдруг нечто возвышенное, вдохновенное: высокие скрипки на пианиссимо, точно ниспадающие лучи с небес, несут нежную мелодию в далекую бесконечность. Как прекрасна жизнь... И этот покой...

 

 Но нет. Покой нам только снится. Враг силен. Он здесь. Вновь вздрогнул барабанчик, напоминая о ритмах нашествия. И вновь повторяет гобой назойливый «вопрос» зловещей темы. Но так и есть, слышите? Вопрос остается без ответа...

 

Седьмая симфония Шостаковича. Ее огромная, вселенской мощи первая часть — Аllegretto до мажор, которой сам композитор изначально дал название «Война», — врезалась нам в души той весной и летом, когда страна терпела поражение. Посреди отчаяния и жизненного хаоса, бедствий и потерь, эта правдивая, нравственно величественная музыка, полная любви к людям и веры в их способность к героической борьбе, казалась нам единственным откровением тех дней. Это был настоящий урок мужества, который преподал Шостакович своим соотечественникам по... радио в первые же месяцы войны.

 

Казалось, все шло к худшему. Война гнала людей на восток, разрушая жизнь и надежды, привычные связи. Скорбно покидали мы кавказский приют и уезжали в свою вторую эвакуацию, в далекий сибирский город, где нас ждали холод и голод, неустроенный быт. Казалось, музыке не будет места в этой новой, суровой сибирской жизни. Но произошло, как ни странно, нечто обратное. Нас ждала новая встреча с симфонией Шостаковича. И подумать только — какая встреча!

 

Прежде всего это была встреча с первым филармоническим концертом, то есть первым в нашей жизни «живым» симфоническим оркестром — впечатление само по себе потрясающее (от такого юношеского потрясения Натан Рахлин — будущий выдающийся дирижер — терял сознание). Во-вторых, это был блистательный оркестр Ленинградской филармонии под управлением Евгения Мравинcкого, который выступал в те военные годы в Новосибирске и других сибирских городах. И вот тут наконец мы услышали Седьмую симфонию всю целиком на концертной эстраде. Мне и сейчас кажется, это была лучшая из всех симфоний, когда-либо слышанных. Особенно потрясал неведомый никому финал симфонии. Помните тот загадочный интонационный «вопрос» в конце первой части, который так и повисал в воздухе без «ответа»?

 

Да ведь и вряд ли возможен был ответ. Кто мог знать тогда, в 1942-м, что будет с людьми всей Земли, если Россия захлебнется в крови и пепле? Чем кончится вторая мировая война? Но Шостакович попытался найти этот ответ в музыке. Он не побоялся повести своих слушателей по самому трудному пути поисков того положительного музыкального «вывода-апофеоза», к которому звало его обостренное социальное чувство и страстный оптимизм художника-борца, убежденного, что ход истории «должен неизбежно привести к гибели тирании и зла, к торжеству свободы и человечности» (слова Шостаковича).

 

И мы, ошеломленные и затихшие на целых семьдесят пять минут в своих театральных креслах, жадно наблюдали за оркестром и дирижером, воздвигающими по воле автора величественную арку «вопросов — ответов» между первой частью симфонии и последней. И узнавали и не узнавали мелодию — тему мирной довоенной жизни (из первой части), которая здесь, в финале, преображалась в героический гимн, наливаясь в последних тактах (где включаются шесть тромбонов!) поистине космическим сиянием. И невольно вспоминались слова Евгения Петрова из той статьи «Торжество русской музыки»: «Этот финал должен играть на Красной площади оркестр в пять тысяч человек в светлый день нашей победы».

 

Потрясенный зал встал... Имя Шостаковича стало легендарным уже тогда, в 1942 году.

 

Ведь не было случая во всей музыкальной истории, чтобы огромное произведение — симфония — создавалось в гуще отражаемых исторических событий, подобно тому как создавалась в самые первые месяцы Великой Отечественной войны Ленинградская симфония. Она писалась как оперативный документ эпохи, хроника потрясающих событий. В сущности, симфония стала фактом антифашистской борьбы, охватившей все человечество.

 

Помню, какое впечатление произвели на нас кадры кинохроники — всего несколько секунд! — где был запечатлен «неистовый» Шостакович, творящий за роялем, в сполохах блокадного Ленинграда. Мы стали чуть ли не каждый день ходить в соседний кинотеатр, где шел тогда восхитительный (ну просто шедевр, на наш школьный вкус!) фильм «Актриса» с этим киножурналом о творящем Шостаковиче. Много позже мы узнали, что на эскизных записях партитуры были обведенные кружочками немузыкальные знаки «в. т.» — воздушная тревога. Шостакович педантично фиксировал перерывы в работе над симфонией в моменты воздушных налетов. И записал дату начала (15 июля) и конца (29 августа 1941 года) работы над эскизом первой части. А к концу сентября, когда враг стоял буквально у ворот Ленинграда и бомбежки, обстрелы почти не прекращались, были закончены вторая и третья части симфонии. Писательница Вера Инбер записала в своем дневнике 22 сентября: «Меня взволновало, что в эти дни в осажденном городе, под бомбами, Шостакович пишет симфонию. И главное, что «Ленинградская правда» сообщает об этом среди сводок с Южного фронта, среди эпизодов о «стервятниках» и о бутылках с горючим. Значит, искусство не умерло, оно еще живо, сияет, греет сердце».

 

Последнюю, четвертую, часть симфонии Шостакович писал в Куйбышеве и завершил ее 27 декабря, в канун 1942 года. И здесь же в феврале дирижер Самуил Абрамович Самосуд и оркестр Большого театра (эвакуированные из Москвы) приступили к репетициям симфонии, об одной из которых с волнением писал в «Правде» 16 февраля Алексей Николаевич Толстой. Его потрясла и музыка, и личность 35-летнего Шостаковича, похожего на «злого мальчика», «сердитого русского человека», которого Гитлер не испугал. «На угрозу фашизма — обесчеловечить человека, — писал Толстой, — он ответил симфонией о победном торжестве всего высокого и прекрасного, созданного гуманитарной культурой... Седьмая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебаний смертный бой с черными силами. Написанная в Ленинграде, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятного на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем».

 

5 марта 1942 года в 21 час 15 минут по московскому времени началась трансляция из Куйбышева симфонического концерта на всю страну, и это было первое исполнение великой антифашистской симфонии Шостаковича. Присутствовавший на куйбышевской премьере Давид Ойстрах вспоминал о «небывалом эмоциональном потрясении», которое он испытал от восприятия красоты и величия содержания симфонии и от того, что «музыка Шостаковича прозвучала как пророческое утверждение победы над фашизмом, как поэтическое обобщение патриотических чувств народа, его веры в торжество гуманизма и света».

 

За несколько коротких летних и осенних месяцев симфония облетела не только всю страну, но и весь мир. К тому времени, как мы впервые услышали ее в Сибири под управлением Мравинского (а это было ведь не первое исполнение партитуры Евгением Александровичем), симфония уже прозвучала в десятках городов и стран: Москве, Ташкенте, Лондоне, Ереване, Нью-Йорке, Фрунзе, Ленинграде, Леноксе (США), Свердловске, Оренбурге, Саратове, Мехико, в странах Южной Америки, в Швеции, Канаде... Право первого исполнения новой симфонии Шостаковича в США оспаривали величайшие дирижеры XX века — Артуро Тосканини, Леопольд Стоковский, Сергей Кусевицкий, Артур Родзинский. Выбор Шостаковича, к которому обратились за «третейским судом» американские музыканты, пал на Тосканини — гениального итальянского маэстро и изгнанника-антифашиста, имевшего, помимо художественных, еще и нравственные права на первое слово интерпретации Седьмой симфонии Шостаковича на Американском континенте. Премьера, подготовленная Радиовещательной корпорацией, оркестром которой дирижировал Тосканини, состоялась в Нью-Йорке 19 июля 1942 года и была встречена с огромным энтузиазмом. Один из характерных отзывов американской прессы гласил: «Какой дьявол может победить народ, способный создавать музыку, подобную этой...»

 

Вскоре почти все оркестры США имели в репертуаре концертного сезона 1942/43 года симфонию русского композитора. И как свидетельствует статистика, в этом сезоне она прозвучала в США 62 раза. При этом ее транслировали 223 радиостанции США и Латинской Америки. И если в Советском Союзе среди первых интерпретаторов многотрудной партитуры были такие замечательные (хотя и недостаточно известные миру) музыканты, как Натан Рахлин, Илья Мусин, Борис Хайкин, Арий Пазовский, Григорий Столяров, Михаил Тавризиан, то в Америке и Западной Европе за пультами во время премьер симфонии Шостаковича стояли мастера мирового класса — Леопольд Стоковский, Юджин Орманди, Генри Вуд, Димитри Митропулос, Сергей Кусевицкий, Пьер Монте, Фриц Буш, Карлос Чавес. В шведском городе Гётеборге Седьмой симфонией дирижировал легендарный Исай Добровейн, игравший в свое время Ленину бетховенскую «Аппассионату».

 

Чтобы исполнить симфонию в блокадном Ленинграде, поднялся с койки стационара для больных и ослабленных дирижер Карл Элиасберг. Огромных усилий и хлопот стоило ему собрать необходимый состав оркестра с расширенной группой медных духовых. Пришлось прибегнуть к помощи Политуправления, чтобы отозвать на время с Ленинградского фронта музыкантов-бойцов. Легко сказать! Транспорт в городе не работал. А устроительство оркестра и подготовка премьеры требовали энергичных действий. На безлюдном, мертвенном Невском проспекте можно было видеть изможденного голодом и болезнью известного дирижера, едущего по делам на старомодном велосипеде, с висящим на руле котелком... Репетиции оркестра Ленинградского радиокомитета под управлением Элиасберга начались 10 июля, и через месяц — 9 августа — наступил исторический день премьеры.

 

В белоколонном зале филармонии собрались жители и защитники блокадного города на Неве: завсегдатаи концертов в довоенных «бархатах» и люди в ватниках, с противогазовыми сумками на боку, моряки и бойцы ПВО, известные писатели, музыканты и рядовые солдаты-фронтовики. Появившийся на эстраде оркестр являл собой не менее пеструю картину, возможную лишь в тот исторический день премьеры Седьмой симфонии Шостаковича. Как писала поэтесса Ольга Берггольц, «это был оркестр, объединяющий не просто музыкантов, но бойцов и защитников родного города, готовых ежеминутно сменить свой музыкальный инструмент на лопату, винтовку и пожарный рукав». В зале присутствовал сам командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Л. А. Говоров, приказавший своей артиллерии подавить батареи противника на время звучания музыки Шостаковича. Эта непростая и тщательно подготовленная операция имела романтическое название «Шквал».

 

А когда полилась в зал музыка — глубокая, мужественная, апокалиптическая, с картинами мира, войны, воспоминаний и титанической борьбы, в звукообразах «неслыханной наэлектризованности» (слова академика Бориса Владимировича Асафьева), — люди, ослабевшие от лишений и страданий, отдались на волю забытым слезам и эмоциям. Один из слушателей премьеры, артист оперетты Анатолий Королькевич вспоминал:

«До войны я не любил Шостаковича, вернее, я его не понимал. Но тогда... Я не только слышал, я видел музыку!.. Никогда и никто из присутствовавших не забудет этот концерт девятого августа. Пестрый оркестр, одетый в кофточки и телогрейки, пиджаки и косоворотки, играл вдохновенно и напряженно. Управлял, парил над всем этим скелетообразный Элиасберг, готовый выскочить из своего фрака, который болтался на нем, как на огородном пугале... Когда играли финал, весь зал встал. Нельзя было сидеть и слушать. Невозможно. Я стоял вместе со всеми, потрясенный... Вот оно, искусство!»

 

На здании Ленинградской филармонии висит мемориальная доска, увековечивающая память об исторической премьере. И это единственный в мире памятник музыкальному произведению, исполненному в одном концерте.

 

Минуло более четверти века. И людям нашего поколения довелось испытать еще одно потрясение от новой неожиданной встречи с Седьмой симфонией. Нет, я не имею в виду звучание музыкального произведения в каких-либо новых интерпретациях, которые в изобилии приносили нам и концертная жизнь, и грамзапись, и радио. Я имею в виду музыку в контексте одного документального фильма, ставшего именно благодаря эпизоду Седьмой симфонии явлением вдохновенного искусства. Лента, снятая в 1967 году на студии Центрнауч-фильм режиссером А. Гендельштейном (сценарист Г. Ягдфельд, оператор Л. Зильберг), имела скромное название: «Дмитрий Шостакович. Эскизы к портрету композитора». И вот мы снова слышим неумирающие звуки Седьмой, «Ленинградской». И видим так хорошо знакомые кинокадры «неистового» Шостаковича, творящего за роялем в огромной пустынной комнате, в ночных сполохах блокадного города. И в следующий миг переносимся в современный зал — все тот же Большой белоколонный зал Ленинградской филармонии, где собрались отметить 25-летие со дня памятной «блокадной» премьеры оставшиеся в живых те, первые исполнители симфонии. Горсточка оркестрантов во главе с сутулившимся дирижером Карлом Ильичом Элиасбергом и целая армия инструментов-сирот, лежащих на пустых стульях... А в зале — редкие фигуры уцелевших слушателей на «старых» (1942 года!) местах. Музыка растет в незабываемом крещендо, охватывая пламенем воспоминаний сердца живых. И — чудо! — в оркестр словно начинают вливаться голоса замолкших навеки инструментов-сирот. Гремит сильно поредевший оркестр в пустынном зале. А нам кажется: здесь — миллионы.

 

Мариэтта Шагинян писала об этом потрясшем ее эпизоде фильма: «Я не знаю более сильного крика боли, более громкого «нет» фашизму, чем эта немота, показанная на экране». Добавим: немота, кричащая вселенским голосом Седьмой, «Ленинградской» симфонии.

 

В этой фактической кульминации фильма осмыслен подвиг Шостаковича — художника и гражданина, создан глубокий киносимвол его музыки.

 

А еще через двадцать лет мы встретились с великой симфонией в фильме Александра Сакурова и Семена Арановича «Альтовая соната» (по сценарию Бориса Добродеева), который был снят в 1981 году, но положен на полку и показан лишь теперь. Киносимволика этой ленты, связанной с музыкой Шостаковича, имела без преувеличения шоковый эффект. Ибо гул и грохот военных симфоний Шостаковича здесь сопровождают ослепительные майские парады в белых одеждах на Красной площади 30-х годов, как зловещий намек на фальшь и гибельность всей этой «парадности». Известный всему миру фашистский марш из Седьмой симфонии звучит не только в сценах блокадного Ленинграда, но и в эпизодах митингов и патриотических маршей девушек-сандружинниц, с их слепым, почти гротескным восторгом, адресованным «вождю народов».

 

Фильм, ведущий повествование как бы от лица покидающего этот мир композитора, впервые раскрывает средствами киноискусства (не забудем, он снят в 1981 году) трагедию советского народа и великого государства. И тем самым приоткрывает тайны обжигающе острых неохватных миров музыки Шостаковича. Беспощадный метафорический взгляд авторов фильма «Альтовая соната» помогает понять сокровенную мысль: жизнь творений Дмитрия Шостаковича в грядущих поколениях только начинается...

 

Т. Н. Грум-Гржимайло

 

Последние публикации


  • Жан Кокто

    Поэт, драматург, киносценарист, либреттист, режиссер, скульптор... Трудно назвать такую творческую профессию, в которой не пробовал свои силы Жан Кокто, выдающийся деятель французского искусства.
    Подробнее
  • Сезанн от XIX к XX

    О Сезанне писали много. Современники ругали, издевались, возмущались. После смерти художника оценки стали более снисходительными, а затем и восторженными.   О жизни мастера сообщалось всегда мало. И действительно, жизнь Поля Сезанна не была богата событиями. Родился он в семье с достатком. Отец и слышать не захотел о занятиях сына живописью. Поль был послушен, сначала изучал юриспруденцию, затем сел за конторку банка и начал считать. Но творчество буквально обуревало Поля.   Он и страницы гроссбуха заполнял рисунками и стихами. Там записано, например, такое его двустишие:
    Подробнее
  • Жан Франсуа Милле век XIX

    Бескрайнее вспаханное поле. Утро. Перед нами вырастает молодой великан. Он неспешно шагает, широко разбрасывая золотые зерна пшеницы. Безмятежно дышит земля, влажная от росы. Это мир Жана Франсуа Милле...   Пытаемся догнать Сеятеля, но он уходит вперед. Мгновение - и мы бредем по тенистому, прохладному лесу. Прислушиваемся к разговору деревьев, треску хвороста, перестуку деревянных сабо... И снова мы в поле. Скирды, скирды. Жатва. Задыхаемся от жары, обливаемся потом, собирая колоски вместе с суровыми крестьянками, бронзовыми от загара.
    Подробнее

Популярное


  • Великий немой.

    Так называли кино, когда не было еще изобретена аппаратура для озвучивания фильмов. Ленты выпускались тогда в прокат беззвучными, без привычной нам звуковой дорожки, что змеится рядом с кадрами. Но на самом деле беззвучным кино никогда не было. Уже первые киноролики, отснятые изобретателями кино братьями Люмьерами, сопровождались во время показа игрой на фортепиано. И за все время, пока существовал немой кинематограф, без музыкальной иллюстрации не обходился ни один сеанс. Музыка всегда была душой немого фильма. Она одухотворяла тени на экране, безмолвно кричащие, бесшумно передвигающие, беззвучно целующиеся...
    Подробнее
  • Развитие стиля модерн в русской архитектуре конца 19 - начала 20 века.

    Стиль "модерн" возник в европейской архитектуре в последнем десятилетии 19 века как протест против использования в искусстве приемов и форм стилей прошлого. Зародился этот стиль в сфере художественной промышленности и был связан с попыткой создания новых художественных форм, осуществляемых промышленным способом. В Бельгии, Австрии и Германии появляются механизированные мастерские, предназначенные для выполнения предметов мебели и быта по эскизам художников. Из сферы прикладного искусства модерн вскоре распространяется на архитектуру и изобразительное искусство.
    Подробнее
  • «Золотой век» русского романса

    XIX век по праву считают «золотым веком» русского романса. Русский романс — действительно явление удивительное, неповторимое в своей прелести, силе чувства, искренности. Сколько красоты и правды в русском романсе! Какая глубина переживания! Одним из самых замечательных и богатых жанров русской музыки является романс, завоевавший наряду с оперой особую популярность в народе. Не только произведения великих мастеров — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина, Рахманинова, — но и более скромные по своему значению произведения Алябьева, Варламова, Гурилева и других авторов песен и романсов до сих пор звучат в программах певцов, пользуясь неослабевающей любовью слушателей.
    Подробнее
| Карта сайта | Контакты |