Добролюбов "На пороге новой жизни"

Сладкопевцеву суждено было сыграть некоторую роль в судьбе Добролюбова, потому что именно он первый одобрил его решение отправиться в Петербург и поступить в духовную академию. Получив отказ отца относительно университета, Добролюбов не мог примириться с необходимостью остаться еще надолго в семинарии.

 

Он без конца думал, перебирал в памяти все, что слышал от Сладкопевцева о Петербурге и об академии, которую тот окончил, и, наконец, решил, что ему ничего не остается, как пойти на соглашение с отцом. Он понял, что академия для него единственный выход, единственный предлог. Только бы вырваться из Нижнего! Лишь бы попасть в столицу, в Петербург, а там будет видно...

 

Он пришел к Ивану Максимовичу и сообщил ему о своих размышлениях. Иван Максимович горячо поддержал мысль об академии. «...Его одобрения было для меня очень довольно, чтоб начать дело». Оставалось поговорить с отцом. На этот раз «папенька» оказался гораздо уступчивее. Он, правда, сказал несколько слов о молодости Николая, но тот возразил, что молодому еще легче учиться, и вопрос был решен.

 

Уже перед самым своим отъездом из Нижнего (то-есть в начале ноября 1852 года) Иван Максимович давал последние наставления и советы. Добролюбов с его слов написал прошение, которое предстояло подать на имя графа Протасова, обер-прокурора Святейшего синода. Потом начались хлопоты. Надо было добиться разрешения держать экзамен в академию, не закончив семинарского образования. Александр Иванович несколько раз ходил к ректору семинарии, показывал ему просьбу, и тот поправлял ее.

 

 Потом он обратился к самому епископу нижегородскому Иеремии, чтобы получить его благословение и поддержку. Иеремия (которого Добролюбов непочтительно величал Еремой) принял участие в этом деле, пообещал послать еще и от себя письмо к графу Протасову.

 

В этих хлопотах прошла вся зима. Только к весне канцелярская возня была окончена, все бумаги, наконец, собраны и прошение в последний раз начисто переписано консисторским писарем. В марте месяце «дело» было послано в Петербург.

 

15 марта 1853 года Добролюбов записал в дневнике: «Свершились желания! Давно задуманное и жданное исполнено! Что же я так равнодушен, что же так холодно принял известие об окончании моего дела? Или я привык уже к этой мысли, или сомнение, все еще тревожащее меня, препятствует мне радоваться вполне? Или я даже разочаровался?..»

 

Сомнения продолжали его мучить. Он и радовался предстоящему отъезду, возможности вырваться, наконец, из «грязного омута», расстаться с ненавистной семинарией, и вместе с тем тревожился, вспоминая, что духовная академия — это вовсе не то, о чем он мечтал, к чему себя готовил. «Мысль поступить в университет не оставляет меня», — так писал он уже через день после того, как бумаги были отосланы в столицу.

 

Последнее лето в Нижнем Добролюбов провел, готовясь к предстоящим экзаменам, размышляя о будущем и не забывая своих обычных литературных занятий.

 

Александр Иванович с удивлением замечал, что его сын с особенным усердием сидел над историей, словесностью и математикой — предметами, которые ему не надо было сдавать при поступлении в академию.

 

— Да что ты все этим занимаешься, — спрашивал отец, — разве это там требуют?

 

Он отвечал что-то неопределенное и продолжал свои занятия.

 

Ему шел восемнадцатый год. Многое изменилось к этому времени в его духовном облике. Не осталось и следа от прежней философии покорности и преклонения перед авторитетами. Процесс бурного умственного развития привел к крушению наивно-идеалистического миросозерцания. Глубокий внутренний кризис нанес непоправимый удар его религиозным представлениям, — впрочем, далеко еще неизжитым окончательно (о чем свидетельствуют противоречивые записи «Психаториума», относящиеся к весне этого же года).

 

Сам он с удовлетворением отметил в дневнике, что ему удалось приобрести «твердость взгляда и убеждений» и преодолеть романтическое настроение недавних лет, когда ему доставляло удовольствие «корчить из себя» Печорина или сравнивать себя с Чацким. Он и тогда чувствовал, что в этом было много поддельного и что со временем это должно было пройти. Теперь он заметил, что «исправляется». Реалистическая литература 40 — 50-х годов сыграла немалую роль в развитии юноши. Недаром он так испугался мнимого сходства с бездельником Шамиловым, героем повести Писемского «Богатый жених».

 

В отличие от Шамилова, он ощутил в себе настоятельную потребность серьезного труда и «перестал заноситься в высшие сферы». Он понял, что только на этом пути сможет добиться успеха. Иными словами, Добролюбов, быстро освобождаясь ог юношеской романтики и отвлеченных понятий о жизни, все более прочно, обеими ногами становился на землю, все яснее ощущал свои силы.

 

Этот процесс с особенной наглядностью проявился в его отношении к собственному поэтическому творчеству. Пересматривая свои прежние стихи, он был разочарован их условной сентиментальностью, риторическим пафосом и резонерством, вычитанным в чужих сочинениях. Именно в это время, в конце июня, он и написал уже упоминавшееся письмо Андрею Крылову, где дал суровый разбор своих стихов и просил не считать его поэтом: «Эго оскорбляет во мне чувство истины и чувство изящного, оскорбляет в глазах моих поэзию и истинных ее представителей. Господи, боже мой! Ежели я поэт, то после этого и попугай — поэт, потому что повторяет с особенным акцентом затверженные звуки, и отец Паисий — поэт, потому что коверкает задушевный народный мотив... Зовите меня рифмач, стихоплет, писака, но уж никак не поэт...»

 

Характерно, что он к этому времени вообще забывает о стихах, хотя до сих нор занимался ими постоянно и неутомимо. В предыдущем 1852 году он написал около сорока стихотворений, а в 1853 — только двенадцать — и все в первой половине года. Летом он вовсе не пишет стихов. Его влечет теперь к прозе, к картинам реальной жизни. Он садится за работу и совсем незадолго до отъезда из дома пишет большую повесть «Провинциальная холера», вложив в нее весь запас своих жизненных наблюдений (в Нижнем в то время были случаи заболевания холерой). Здесь сделана попытка правдиво рассказать о нравах косной провинциальной среды, которую хорошо знал молодой автор, обличить предрассудки и суеверия, распространенные в этой среде. В повести нет больших художественных обобщений, однако Добролюбов предстает перед нами уже как человек, умеющий подняться над изображаемой жизнью, способный отнестись иронически к ее смешным и темным сторонам, осудить их.

 

В связи с этим надо заметить, что в те годы в Нижнем, по-видимому, все же был какой-то круг передовых людей, с которыми мог соприкасаться Добролюбов. Общение с ними укрепляло в нем чувство неудовлетворенности окружающей жизнью, помогало освободиться от заблуждений. К сожалению, мы можем судить об этом только по нескольким строчкам дневника, где упоминается некий Флегонт Алексеевич Васильков, учившийся в Нижегородской семинарии. Добролюбов встречался с Васильковым перед отъездом в Петербурге и вел с ним разговоры, о которых долго потом не мог забыть. Спустя несколько лет он с благодарностью вспомнил своего нижегородского знакомого и рассказал в дневнике, что Васильков говорил с ним умно и искусно, стараясь внушить ему любовь к правде, а не к авторитету и в то же время не пугая его прямым нападением на то, что он принимал тогда за несомненное.

 

Трудно разгадать, что скрывается за этими скупыми словами и о чем говорили между собой два семинариста. Но Добролюбов прибавляет еще несколько многозначительных слов: «Наши разговоры кончились ничем, но дело было сделано: внутренняя работа пошла во мне живее прежнего». Это позволяет нам заключить, что разговоры носили серьезный характер и что Васильков сумел оказать благотворное влияние на развитие своего собеседника. Знаменательно, что спустя год, уже студентом приехав в Нижний, Добролюбов снова встречался с Васильковым и вместе с ним читал и обсуждал запретное тогда письмо Белинского к Гоголю.

 

Приближался день отъезда. Зинаида Васильевна хлопотала с утра до ночи. Она приготовила сыну такое количество мятных лепешек на дорогу, что их, по выражению его спутника, хватило бы на целую вечность. В подкладку сюртука — для безопасности! — были зашиты деньги: тридцать пять рублей серебром. В первых числах августа Добролюбов обошел всех родных и знакомых, со всеми простился. Билет на место в дилижансе был куплен заранее. Сообщение с Москвой в ту пору было налажено отлично: дилижансы отправлялись из Нижнего два раза в неделю. Всего лишь за пять лет до описываемых событий было построено шоссе — знаменитая «Владимирка», по которой бесконечными вереницами гнали в Сибирь арестантов. Шоссе позволило открыть регулярное пассажирское движение между Нижним и Москвой.

 

Ясным августовским утром Добролюбов, провожаемый множеством родных, погрузился в громадную карету, запряженную шестеркой лошадей и вмещавшую до двадцати человек пассажиров. Вместе с ним в качестве старшего товарища ехал некий Иван Гаврилович Журавлев, окончивший семинарию и отправленный учиться в Петербургскую академию на казенный счет.

 

Отец и мать долго с мучительным беспокойством смотрели вслед удалявшемуся дилижансу, который увозил их сына от родного крова. А он, уезжавший навстречу неизвестности, мог бы повторить про себя слова поэта, которые совсем еще недавно вспоминал в письме к товарищу:
И предо мною жизни даль

Лежит светла,необозрима...

 

В. Жданов

 

Последние публикации


  • Жан Кокто

    Поэт, драматург, киносценарист, либреттист, режиссер, скульптор... Трудно назвать такую творческую профессию, в которой не пробовал свои силы Жан Кокто, выдающийся деятель французского искусства.
    Подробнее
  • Сезанн от XIX к XX

    О Сезанне писали много. Современники ругали, издевались, возмущались. После смерти художника оценки стали более снисходительными, а затем и восторженными.   О жизни мастера сообщалось всегда мало. И действительно, жизнь Поля Сезанна не была богата событиями. Родился он в семье с достатком. Отец и слышать не захотел о занятиях сына живописью. Поль был послушен, сначала изучал юриспруденцию, затем сел за конторку банка и начал считать. Но творчество буквально обуревало Поля.   Он и страницы гроссбуха заполнял рисунками и стихами. Там записано, например, такое его двустишие:
    Подробнее
  • Жан Франсуа Милле век XIX

    Бескрайнее вспаханное поле. Утро. Перед нами вырастает молодой великан. Он неспешно шагает, широко разбрасывая золотые зерна пшеницы. Безмятежно дышит земля, влажная от росы. Это мир Жана Франсуа Милле...   Пытаемся догнать Сеятеля, но он уходит вперед. Мгновение - и мы бредем по тенистому, прохладному лесу. Прислушиваемся к разговору деревьев, треску хвороста, перестуку деревянных сабо... И снова мы в поле. Скирды, скирды. Жатва. Задыхаемся от жары, обливаемся потом, собирая колоски вместе с суровыми крестьянками, бронзовыми от загара.
    Подробнее

Популярное


  • Великий немой.

    Так называли кино, когда не было еще изобретена аппаратура для озвучивания фильмов. Ленты выпускались тогда в прокат беззвучными, без привычной нам звуковой дорожки, что змеится рядом с кадрами. Но на самом деле беззвучным кино никогда не было. Уже первые киноролики, отснятые изобретателями кино братьями Люмьерами, сопровождались во время показа игрой на фортепиано. И за все время, пока существовал немой кинематограф, без музыкальной иллюстрации не обходился ни один сеанс. Музыка всегда была душой немого фильма. Она одухотворяла тени на экране, безмолвно кричащие, бесшумно передвигающие, беззвучно целующиеся...
    Подробнее
  • Развитие стиля модерн в русской архитектуре конца 19 - начала 20 века.

    Стиль "модерн" возник в европейской архитектуре в последнем десятилетии 19 века как протест против использования в искусстве приемов и форм стилей прошлого. Зародился этот стиль в сфере художественной промышленности и был связан с попыткой создания новых художественных форм, осуществляемых промышленным способом. В Бельгии, Австрии и Германии появляются механизированные мастерские, предназначенные для выполнения предметов мебели и быта по эскизам художников. Из сферы прикладного искусства модерн вскоре распространяется на архитектуру и изобразительное искусство.
    Подробнее
  • «Золотой век» русского романса

    XIX век по праву считают «золотым веком» русского романса. Русский романс — действительно явление удивительное, неповторимое в своей прелести, силе чувства, искренности. Сколько красоты и правды в русском романсе! Какая глубина переживания! Одним из самых замечательных и богатых жанров русской музыки является романс, завоевавший наряду с оперой особую популярность в народе. Не только произведения великих мастеров — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина, Рахманинова, — но и более скромные по своему значению произведения Алябьева, Варламова, Гурилева и других авторов песен и романсов до сих пор звучат в программах певцов, пользуясь неослабевающей любовью слушателей.
    Подробнее
| Карта сайта | Контакты |