Добролюбов — Искания и сомнения

Шло время, и мечты превращались в планы. Однажды, в самом начале нового 1852 года, Добролюбов зашел к своему преподавателю естествознания Леониду Ивановичу Сахарову, у которого он постоянно брал книги для чтения.

 

Сахаров выделялся среди семинарских педагогов. Это был разумный, развитой человек, видимо любивший свое дело, и Добролюбов бывал у него с удовольствием. В разговоре Леонид Иванович упомянул об одном нижегородце, который учился в семинарии, а затем поступил в университет, успешно сдав экзамены; он рассказал, что бывший семинарист прислал ему письмо, где сообщает подробности об экзаменах и пишет, что учиться в университете легко, даже легче, чем в семинарии.

 

Добролюбов слушал этот рассказ, не скрывая своего волнения, а когда Сахаров кончил, он прямо сказал, что ему очень хотелось бы поступить в университет. Сахаров обрадовался и начал подавать разные советы: к кому надо обратиться, да как приготовиться, и как устроить, чтобы не стали удерживать в семинарии. Долго говорили они на эти темы. Добролюбов ушел возбужденный, полный новых мыслей и надежд.

 

С этого времени он начал серьезно помышлять об университете.

 

К осени решение было принято окончательно. Продолжая обдумывать свои «планы славолюбия», Добролюбов понял, что для осуществления этих планов необходимо покинуть Нижний, уехать в столицу, получить настоящее образование и найти ту общественную среду, которая соответствовала бы его склонностям и намерениям. По так же ясно он понимал и всю сложность своего положения, необходимость преодолеть громадные трудности — и внешние и внутренние, лежавшие в нем самом.

 

Представим себе глухую, сонную провинцию николаевского времени. Сотни верст до культурных центров. Косный быт и поповская среда, где на юношу-семинариста смотрят как на будущего священнослужителя, церковного проповедника. А юноша давно уже знает, что ему предстоит совсем другая судьба. В груди его зреют необъятные силы, в голове теснятся смелые замыслы. Но они так не вяжутся со всем тем, что его окружает! Вокруг плотной стеной стоят невежество, пошлость, грубость и темнота. Он сам еще далеко не свободен от власти привычного быта, от цепких «предрассудков старины». И тяжелые сомнения проникают в его душу, находят выход в стихах, в дневниковых записях: хватит ли у него сил, чтобы пробить эту стену? «На что ты надеешься?» — говорит ему внутренний голос. «Что тебя здесь ожидает? — записывает юноша в дневнике. — Тебе суждено пройти незамеченным в твоей жизни, и при первой попытке выдвинуться из толпы, обстоятельства, как ничтожного червя, раздавят тебя... И ничего ты не сделаешь, ничего не можешь ты сделать, несмотря на всю твою самонадеянность...» В такие минуты ему вспоминался «желчный стих» Лермонтова:

«Не верь, не верь себе, мечтатель молодой!..»

 

Это было не только сомнение в своих силах. Это было начало душевного кризиса, который должен был привести к решительному разрыву с традициями и понятиями среды, с патриархальным мировоззрением. В сознании юноши, видимо, все более укреплялась мысль о необходимости такого разрыва. Вместе с тем росла и уверенность в своих силах, вытеснявшая настроения безнадежности и уныния. Это был сложный процесс, сопровождавшийся мучительными колебаниями, раздумьями, поисками друзей, на которых можно было бы опереться.

 

Август и сентябрь 1852 года были бурными для его душевной жизни. «Во мне происходила борьба, тем более тяжелая, что ни один человек не знал о ней во всей ее силе», — так записал Добролюбов в дневнике. Внешним поводом к этой борьбе были разговоры и споры с отцом на тему о своем будущем. Добролюбов не хотел медлить. Решив для себя вопрос об университете, он не мог и подумать о том, чтобы провести еще два года в опостылевшей ему семинарии. Семинария стояла на пути всех его планов.

 

 

 И вот однажды, набравшись духу, он заговорил с отцом об университете. Но его проект был немедленно отвергнут. Отец сказал, что столичная жизнь слишком дорога и если уж ехать в столицу, то поступать надо не в университет, а в духовную академию. Затем он начал подробно перечислять преимущества духовного образования, ссылаясь на своих знакомых, которые успешно учились в академиях, причем не только в Петербурге, но и в Москве и в Казани. Никого из знакомых, кто бы поступил в светское учебное заведение, Александр Иванович припомнить не мог.

 

Еще несколько раз Добролюбов-сын заводил с родными разговор на ту же тему, но по прежнему безуспешно. Необходимой решительности и настойчивости он не проявил, а отчаянный вид юноши, по его словам, никого не трогал. Всякий раз он, огорченный, уходил ни с чем:, повторяя про себя кольцовские строки:

Долго ль буду я

Сиднем дома жить?...

 

Добролюбов рассказывает об этом в дневнике в полушутливых тонах, но на самом деле ему было вовсе не до шуток, тем более, что Александр Иванович, наконец, решительно сказал, что содержать сына в университете семье не по средствам. Определить ему тысячу рублей ассигнациями в год он не может, а на меньшую сумму прожить нельзя. Напрасно сын доказывал, что и половины этих денег ему вполне хватит. Отец не хотел ничего больше слушать.

 

Все эти разговоры, конечно, очень волновали и тревожили Добролюбова. Но вряд ли можно думать, что только они были источником той душевной борьбы, о которой он вспоминает в дневнике. Подлинные ее причины лежали гораздо глубже: юноша начал сомневаться в тех истинах, которые считались непреложными и незыблемыми в окружающем его мире, он начал сомневаться в справедливости самого этого мира и впервые ощутил ту пропасть, которая вскоре должна была лечь между ним и воспитавшей его средой.

 

Характерно, что этот назревавший конфликт принял прежде всего форму столкновения с религией. Религиозные представления, словно паутиной, опутывали ищущее сознание, тормозили развитие этой активной натуры, жаждущей найти реальное и справедливое мировоззрение. И здоровый инстинкт подсказал необходимость отрешиться прежде всего от религии, моральной и идейной основы, на которой покоилась окружающая жизнь.

 

Стихи, в которых выражалось самое сокровенное, сохранили следы этой внутренней борьбы: здесь и стремление сбросить обветшавшие одежды и последние попытки удержаться на старых, привычных позициях. В сентябре 1852 года, то-есть как раз в том месяце, который Добролюбов назвал «бурным» для своей душевной жизни, были написаны стихи о неверии, о начале разрыва с богом:

Немало сомнений

В душу мне запало!

Многих убеждений

Будто не бывало!

Вера колебалась,

Путался рассудок...

Все — мне представлялось —

Глупый предрассудок...
И к какой-то новой

Мысли я стремился,

Новою основой

Я руководился.

Все узнать желал я,

Ничему не веря,

Наобум искал я

Разуменья двери...

 

Эти поиски истины «наобум» при отсутствии всякой поддержки извне давались нелегко, и недаром в том же стихотворении, озаглавленном «Мудрование тщетное», продолжает звучать мотив сомнения и покорности: не лучше ли возвратиться «к прежним убежденьям», которым автор еще так недавно был предан? Не лучше ли ^снова погрузиться в то состояние сладкого спокойствия, когда можно, не размышляя, «верить и молиться»?

 

Конечно, этот путь был не для него, возврат к прежнему был невозможен. Правда, он продолжает колебаться и в искренних, полных непосредственного чувства строках изливает свои «горестные сомнения»:

Мой ум каким-то бешеным влеченьем

К чему-то неизвестному горит,

То верит он! то горестным сомненьем

Или неверием всем истинам грозит...

 

Но из этих слов видно, что неверие явно побеждает веру. Да и из дневника мы знаем!, что в трудную минуту он уже не молится, как бывало прежде. Он даже отмечает, что сердце его «черство и холодно к религии». А потом внезапно им снова овладевает тревога, и он пытается искусственно поддержать и подогреть в себе чувство остывающей религиозности. С этой целью он заводит даже особый дневник под названием «Психаториум», что означает «углубление в душу», и в течение месяца изо дня в день заносит туда тщательно составленные отчеты в своих «прегрешениях» перед богом.

 

Какие же это «прегрешения»? Во время пасхальной исповеди он с осуждением подумал о священнике и скрыл это на покаянье. Кроме того, он был рассеян во время молитвы, ленив к богослужению. В церкви он задумался над серьезным вопросом — о смысле религии, и в «Психаториуме» появилась запись: «В эти великие часы даже возникло во мне несколько раз сомнение о важнейших истинах спасения...»

 

Возвратясь домой после причастия, он продолжал свои «прегрешения»: его посещали «гордые мысли» о себе; он вспомнил, что утром молился без достаточного благоговения; потом за что-то осудил своего отца. «Осуждение начальства также было...» Затем он вспомнил, что, стоя в церкви, с нетерпением ждал окончания литургии и опять осуждал ближних насмешливыми и легкомысленными замечаниями. Потом пришло время снова идти в церковь, к вечерне, но он воспользовался каким-то случаем и с радостью не пошел, отметив в дневнике, что ему «скучно в храме божием»...

 

На другой день он обвинил себя в невнимательном отношении к церковной службе, в чревоугодии, в недостатке уважения к родителям, в самомнении и тщеславии. Затем он пошел в собор слушать «анафему», но никак не мог сосредоточиться и думал о посторонних предметах, не испытывая никакого благоговения к месту, где находился. Думал он, конечно, о своих делах и замыслах, не имевших ничего общего с «божественной службой». В дневнике по этому поводу записано: «Мечты и надежды житейские, планы славолюбия занимали меня в то время, как говорилась проповедь...»

 

Приведем еще такие знаменательные записи:

8 марта 1853 года. «За вечерней снова скучился и устал я во храме, а после опять позволил себе смеяться над священными лицами и предметами...»

 

12 марта. «...Допустил в себе сомнение о святой церкви и ее постановлениях...»

 

4 апреля. «Опять те же грехи в эти два дня: леность к молитве, рассеянность и легкомыслие, осуждение и насмешка, неприязнь к ближнему, вольные суждения, ложь, хитрость, притворство...»

 

Прошло немногим больше месяца, и автор этого самокритического дневника, наконец, почувствовал, что его записи не отвечают первоначальному замыслу — составлять покаянные отчеты в своих «грехах». «Психаториум» в самом, деле становился довольно странным документом, представлявшим собой, с одной стороны, историю отчуждения от религиозной обрядности, а с другой — попытку испросить себе за это прощение у бега путем традиционных молитвенных обращений: «Боже! Помилуй и пощади меня!..» Добролюбов понял бессмысленность этого сочетания, почувствовал безнадежность попыток восстановить исчезающее благочестие. Тогда он откровенно признался себе в этом на последней из дошедших до нас страниц «Психаториума»: «Вместо сокрушения и сознательного раскаяния, ограничиваюсь только холодным перечислением моих грехов; я забочусь, чтобы только исписать страницу... и чувствую уже, что я не могу еще долго продолжать свою исповедь перед собою».

 

Исповедь прекратилась. Она осталась для нас одним из свидетельств о тех трудностях, какие пришлось преодолевать Добролюбову на пути к материалистическому мировоззрению. Впрочем, мы не можем судить о «Психаториуме» полностью, потому что большая часть его страниц была уничтожена Чернышевским, сделавшим на рукописи такую надпись: «Остальные листы этого вздора я бросил, как ненужные. Довольно этого образца». Конечно, Чернышевский в этом отзыве имел в виду обилие в дневнике бесконечных самообвинений в мнимых грехах, настолько однообразных, что еще несколько записей «Психаториума» ничего не могли бы прибавить к характеристике настроения Добролюбова в те годы. Сохранил же для нас Чернышевский, несомненно, наиболее показательные страницы.

 

В. Жданов

 

Последние публикации


  • Жан Кокто

    Поэт, драматург, киносценарист, либреттист, режиссер, скульптор... Трудно назвать такую творческую профессию, в которой не пробовал свои силы Жан Кокто, выдающийся деятель французского искусства.
    Подробнее
  • Сезанн от XIX к XX

    О Сезанне писали много. Современники ругали, издевались, возмущались. После смерти художника оценки стали более снисходительными, а затем и восторженными.   О жизни мастера сообщалось всегда мало. И действительно, жизнь Поля Сезанна не была богата событиями. Родился он в семье с достатком. Отец и слышать не захотел о занятиях сына живописью. Поль был послушен, сначала изучал юриспруденцию, затем сел за конторку банка и начал считать. Но творчество буквально обуревало Поля.   Он и страницы гроссбуха заполнял рисунками и стихами. Там записано, например, такое его двустишие:
    Подробнее
  • Жан Франсуа Милле век XIX

    Бескрайнее вспаханное поле. Утро. Перед нами вырастает молодой великан. Он неспешно шагает, широко разбрасывая золотые зерна пшеницы. Безмятежно дышит земля, влажная от росы. Это мир Жана Франсуа Милле...   Пытаемся догнать Сеятеля, но он уходит вперед. Мгновение - и мы бредем по тенистому, прохладному лесу. Прислушиваемся к разговору деревьев, треску хвороста, перестуку деревянных сабо... И снова мы в поле. Скирды, скирды. Жатва. Задыхаемся от жары, обливаемся потом, собирая колоски вместе с суровыми крестьянками, бронзовыми от загара.
    Подробнее

Популярное


  • Великий немой.

    Так называли кино, когда не было еще изобретена аппаратура для озвучивания фильмов. Ленты выпускались тогда в прокат беззвучными, без привычной нам звуковой дорожки, что змеится рядом с кадрами. Но на самом деле беззвучным кино никогда не было. Уже первые киноролики, отснятые изобретателями кино братьями Люмьерами, сопровождались во время показа игрой на фортепиано. И за все время, пока существовал немой кинематограф, без музыкальной иллюстрации не обходился ни один сеанс. Музыка всегда была душой немого фильма. Она одухотворяла тени на экране, безмолвно кричащие, бесшумно передвигающие, беззвучно целующиеся...
    Подробнее
  • Развитие стиля модерн в русской архитектуре конца 19 - начала 20 века.

    Стиль "модерн" возник в европейской архитектуре в последнем десятилетии 19 века как протест против использования в искусстве приемов и форм стилей прошлого. Зародился этот стиль в сфере художественной промышленности и был связан с попыткой создания новых художественных форм, осуществляемых промышленным способом. В Бельгии, Австрии и Германии появляются механизированные мастерские, предназначенные для выполнения предметов мебели и быта по эскизам художников. Из сферы прикладного искусства модерн вскоре распространяется на архитектуру и изобразительное искусство.
    Подробнее
  • «Золотой век» русского романса

    XIX век по праву считают «золотым веком» русского романса. Русский романс — действительно явление удивительное, неповторимое в своей прелести, силе чувства, искренности. Сколько красоты и правды в русском романсе! Какая глубина переживания! Одним из самых замечательных и богатых жанров русской музыки является романс, завоевавший наряду с оперой особую популярность в народе. Не только произведения великих мастеров — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина, Рахманинова, — но и более скромные по своему значению произведения Алябьева, Варламова, Гурилева и других авторов песен и романсов до сих пор звучат в программах певцов, пользуясь неослабевающей любовью слушателей.
    Подробнее
| Карта сайта | Контакты |