Художник и книга(окончание)

 

Художник и книга(начало)

 

Никогда, кажется, не вставала у нас с такой остротой проблема выражения лично­сти художника в его творчестве, как встала она в последние годы. Кто ты? Чем жи­вешь? Как воспринимаешь жизнь? Эти воп­росы со всей прямотой ставятся сейчас пе­ред художниками, и перед художника­ми книги, пожалуй, с особенным пристра­стием.

 

За два десятилетия наша книга прошла поистине огромный путь. Пришли новые мас­тера, были выпущены десятки отличных изданий и художественной лите­ратуры и научно-популярной, по-новому за звучали книги по искусству. Во всем этом бесспорная заслуга художников поколения 50—60-х годов. Но в то же время не прошло даром увлечение стилизаторством, став­шим с годами «расхожей монетой». В изда­тельства пришло немало холодных ремесленников, способных ловко и равнодушно «скроить» любую книгу. По форме неизме­римо более профессионально книжное, по об­разному смыслу это массовое стилизаторст­во оказалось столь же холодным и столь же пустым, как массовая станковая иллюстра­ция рубежа 50-х годов в своих худших ва­риантах. И если в те годы «станковизм» ка­зался главным тормозом на пути книжной графики, то сейчас, как ни парадоксально, таким тормозом стала казаться «книжность». Не только от критиков, но даже от самих художников книги можно порой ус­лышать мнение, будто необходимость под­чинять себя требованиям книги исключает возможность свободного выражения чувств и мыслей, непосредственного «общения» с пи­сателем. В наиболее решительных суждениях наших искусствоведов зазвучала мысль о том, что пути книжного искусства, пройдя «по спирали», пришли через голову «поколе­ния 50 — 60-х годов» вновь к станковой ил люстрации как единственно возможному средству выражения своего ощущения произ­ведения писателя.

 

Выставка Бисти, таким образом, оказалась экзаменом не только для него самого — персональная выставка всегда экзамен для художника, но и для его худо­жественных принципов, а по существу, для самой книги.

 

Способна ли она выразить личность художника так, как это может сде­лать станковая графика? Вступает ли кни­га — со всеми требованиями книжной фор­мы, условиями полиграфического производ­ства — в противоречие со свободным вос­приятием литературного произведения или помогает этому восприятию? Идут ли пути талантливого ищущего художника книги, каким является Бисти, в книгу или они выходят из книги? Эти вопросы, касаю­щиеся, по существу, дальнейшей судьбы книжной графики, встали в связи с выстав­кой Бисти со всей остротой.

 

Сразу следует сказать, что книга Бисти одержала уверенную победу. Именно в кни­ге раскрылась до конца его человеческая и художественная сущность. За время, про­шедшее с выхода в свет поэмы «Владимир Ильич Ленин», книга Бисти значительно из­менилась. Из нее ушли всякие элементы сти­лизаторства. Сложился и обострился стиль самого Бисти с присущими ему чертами тра­гического гротеска, бурным напряжением композиций, силой и резкостью штриха, кон­трастностью цвета, образной символикой. В полную силу зазвучал голос художника — голос гневного протеста против жестокости, насилия, дисгармонии. Бисти с беспощадной силой вскрывает перед нами уродство жизни, которое можно побороть лишь жестокой борьбой, утверждает силу свободного челове­ческого разума. Чувство тяжкой борьбы про­низывает офорты к сатире В. Курочкина, гравюры к новеллам Акутагавы Рюноскэ, офор­мление книги Эйжена Вевериса «Сажайте розы в проклятую землю».

 

В черных клубах дыма встает образ странного, «перевернутого» мира Курочки­на — мира торжествующего мракобесия. Этот дым, чадный, грязный, окутывает и злобного двуглавого орла, повисшего над Россией с дубинкой в одной лапе и бутыл­кой водки в другой, и самодовольного по­койника, весело чокающегося с теми, кто пьет за упокой его души; валит из трубы музыканта, идущего за погребальными дро­гами, сама земля чадит смрадным чадом. Коптящие черные клубы создают ощущение тяжкого кошмарного сна, призрачности И в то же время до ужаса конкретной реаль­ности.

 

Иной мир, на этот раз мир душевного разлада, бесконечной сложности сознания че­ловека XX века, предстает в иллюстрациях к новеллам Акутагавы. Строгая ясность, присущая гравюре на дереве, сочетается в них со страстной напряженностью компози­ций. В метании языков черного пламени, в тревожной пляске бликов, в бурном, вихрем захваченном движении рождается ощущение тревоги, смятения, глубокой скорби и боли за людей, вовлеченных в жестокий водово­рот современной жизни.

 

Еще более сложными, еще более контра­стными предстают образы книги Вевериса — образы земли, окутанной колючей проволо­кой, проросшей порослью штыков, искале­ченных растений, лишенных листьев и цве­тов земли, одновременно живой и мерт­вой, испепеленной и воскресающей. Образ ная символика у Бисти действует здесь не впрямую, но рождает сложный ход ассоци­аций, эмоциональных ощущений, создает очень точное и верное настроение. Этим на­строением проникнута вся книга; как и раньше, художник стремится создать зри­тельный ряд, адекватный поэтическому, но идет при этом более сложным, более глубо­ким путем.

 

Этот страстный драматизм, это «общение с текстом» писателя, рождающее новое, очень личное прочтение литературы, возни­кают не вне книги, не в противоречии с «книжными формами», но в утверждении этих форм.

 

По моему убеждению, Бисти ближе, чем кто бы то ни было, подошел к созданию но­вой «книжности» — глубоко индивидуаль­ной, рожденной всей силой души и таланта художника, лишенной всякого элемента сти­лизаторства, схематизма, заранее готовых решений.

 

Насколько верен Бисти принципам книж­ного единства, цельности, конструктивности, быть может, всего виднее в офортах к про­изведениям Курочкина. Эта, казалось бы, самая станковая из всех работ Бисти, сделанная не для книги и в книге не воплощен­ная, содержит в себе как бы заявку на кни­гу, выражает точный книжный замысел.

 

Офорты уже сейчас могли бы быть страни­цами книги — на редкость острой и ориги­нальной, где, как всегда у Бисти, работали бы не только рисунки, но и текст, связан­ный с ними в одно целое. Текст, сделанный живой скорописью, внес бы в книгу ощуще­ние острой современности, подчеркнул бы вольный характер поэзии Курочкина, не предназначавшейся для издания и перепи­сываемой от руки. Включенные в компози­цию строки словно бы возникают из самой жизни, воссозданной художником, и в то же время перечеркивают весь этот уродли­вый нелепый мир, клеймя его своей язви­тельной сатирой. Разумеется, такая книга потребовала бы необычной конструкции, ни­как бы не вписалась в стандарт многих со­временных изданий. Вероятно, она должна была бы стать уникальной книгой, но кни­гой и только книгой — такова природа художественного мышления Дмитрия Спи­ридоновича Бисти.

 

Бисти доказал, что в книге художник может выразить себя точно так же, как в любой сфере образного искусства. Но лишь при условии, что художник, мыслящий ка­тегориями книги, обладает подлинной человеческой глубиной, социальной чуткостью и страстной убежденностью, если ему есть что выражать.

 

Книга Бисти выдержала экзамен. Другим художникам «поколения 50 — 60-х годов», вероятно, такой экзамен предстоит держать. В какой-то степени его приходится держать всем художникам-книжникам. Каждому — за себя.

 

М. Чегодаева

 

Последние публикации


  • Жан Кокто

    Поэт, драматург, киносценарист, либреттист, режиссер, скульптор... Трудно назвать такую творческую профессию, в которой не пробовал свои силы Жан Кокто, выдающийся деятель французского искусства.
    Подробнее
  • Сезанн от XIX к XX

    О Сезанне писали много. Современники ругали, издевались, возмущались. После смерти художника оценки стали более снисходительными, а затем и восторженными.   О жизни мастера сообщалось всегда мало. И действительно, жизнь Поля Сезанна не была богата событиями. Родился он в семье с достатком. Отец и слышать не захотел о занятиях сына живописью. Поль был послушен, сначала изучал юриспруденцию, затем сел за конторку банка и начал считать. Но творчество буквально обуревало Поля.   Он и страницы гроссбуха заполнял рисунками и стихами. Там записано, например, такое его двустишие:
    Подробнее
  • Жан Франсуа Милле век XIX

    Бескрайнее вспаханное поле. Утро. Перед нами вырастает молодой великан. Он неспешно шагает, широко разбрасывая золотые зерна пшеницы. Безмятежно дышит земля, влажная от росы. Это мир Жана Франсуа Милле...   Пытаемся догнать Сеятеля, но он уходит вперед. Мгновение - и мы бредем по тенистому, прохладному лесу. Прислушиваемся к разговору деревьев, треску хвороста, перестуку деревянных сабо... И снова мы в поле. Скирды, скирды. Жатва. Задыхаемся от жары, обливаемся потом, собирая колоски вместе с суровыми крестьянками, бронзовыми от загара.
    Подробнее

Популярное


  • Великий немой.

    Так называли кино, когда не было еще изобретена аппаратура для озвучивания фильмов. Ленты выпускались тогда в прокат беззвучными, без привычной нам звуковой дорожки, что змеится рядом с кадрами. Но на самом деле беззвучным кино никогда не было. Уже первые киноролики, отснятые изобретателями кино братьями Люмьерами, сопровождались во время показа игрой на фортепиано. И за все время, пока существовал немой кинематограф, без музыкальной иллюстрации не обходился ни один сеанс. Музыка всегда была душой немого фильма. Она одухотворяла тени на экране, безмолвно кричащие, бесшумно передвигающие, беззвучно целующиеся...
    Подробнее
  • Развитие стиля модерн в русской архитектуре конца 19 - начала 20 века.

    Стиль "модерн" возник в европейской архитектуре в последнем десятилетии 19 века как протест против использования в искусстве приемов и форм стилей прошлого. Зародился этот стиль в сфере художественной промышленности и был связан с попыткой создания новых художественных форм, осуществляемых промышленным способом. В Бельгии, Австрии и Германии появляются механизированные мастерские, предназначенные для выполнения предметов мебели и быта по эскизам художников. Из сферы прикладного искусства модерн вскоре распространяется на архитектуру и изобразительное искусство.
    Подробнее
  • «Золотой век» русского романса

    XIX век по праву считают «золотым веком» русского романса. Русский романс — действительно явление удивительное, неповторимое в своей прелести, силе чувства, искренности. Сколько красоты и правды в русском романсе! Какая глубина переживания! Одним из самых замечательных и богатых жанров русской музыки является романс, завоевавший наряду с оперой особую популярность в народе. Не только произведения великих мастеров — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина, Рахманинова, — но и более скромные по своему значению произведения Алябьева, Варламова, Гурилева и других авторов песен и романсов до сих пор звучат в программах певцов, пользуясь неослабевающей любовью слушателей.
    Подробнее
| Карта сайта | Контакты |